СанаА Бова:

Что делает писателя проводником, чтобы через придуманные миры читатель мог безопасно проживать самые различные эмоции? Именно об этом поговорили с писательницей, для которой творчество — это внутренний обряд самораскрытия и способ пройти сквозь собственные лабиринты, чтобы нащупать свет в самых темных углах души. Именно поэтому ее героини — не святые, не идеальные и не жертвы, а живые, противоречивые, страшные, красивые. Почему же именно такие героини и истории нужны сейчас обществу, рассказала СанаА Бова. 

Если говорить об эволюции образа, то сильная героиня 2000-х часто была просто «мужчиной в юбке», неким бойцом без слабостей. Позже наступила эра деконструкции и травмы. Как бы Вы описали эволюцию женских персонажей в Вашем мрачном эпосе? К чему они приходят?

Если говорить честно — я никогда не писала «сильных женщин» как концепт. Я писала выживших.

Героиня нулевых действительно часто была «мужчиной в юбке»: функция, а не человек. Потом маятник качнулся в другую сторону — эпоха травмы, где боль стала почти валютой смысла: чем больше сломано, тем глубже персонаж. Это был важный этап, но он тоже оказался тупиком. Травма — не финал и не личность.

В моем мрачном эпосе женские персонажи проходят другую эволюцию. Они начинают с утраты иллюзий, затем проходят через боль — да, без этого никуда, — но не останавливаются в ней. Их путь не в том, чтобы «стать сильнее» или «исцелиться», а в том, чтобы принять ответственность за то, кем они стали после разрушения.

Мои женщины приходят не к победе и не к освобождению. Они приходят к праву выбирать, даже если выбор уродлив, непопулярен и не обещает награды. Они могут быть жестокими, уставшими, противоречивыми, иногда пугающими. И при этом они не теряют человечности, потому что человечность у меня — не про мягкость, а про осознанность последствий.

Если совсем коротко: мои героини эволюционируют от «я должна выстоять» к «я принимаю цену того, что делаю».

Это не путь к свету. Это путь к целостности.

И да — это не делает их удобными. Зато делает живыми.

СанаА Бова. Фото из личного архива.

Наверное, это лучше понять и прочувствовать на примере. Можете привести его? 

Самый точный пример этой эволюции — героини серий книг «Димисар» (18+) Вердигу и Алтас. Они стоят на разных полюсах, но проходят один и тот же путь.

Вердигу появляется не как «сильная героиня» и не как травмированная жертва. В начале она — почти архетип света: мягкая, сочувствующая, любящая, та, кто верит, что правильное чувство способно изменить систему. Она добровольно идет в ряды Хранителей Батсарты, принимает на себя роль палача, пытая Агрона, не потому что хочет власти, а потому что думает, что боль — допустимая цена ради спасения другого. Это очень важная точка: ее сила изначально основана на самопожертвовании и вере в «правильность» намерений.

Но дальше происходит перелом.

Когда Вердигу жертвует собой ради Агрона и погибает, ее путь не романтизируется. Она не становится святой. Она становится утратой, которую невозможно компенсировать. И именно это ломает классический нарратив «сильной женщины»: любовь не спасает, жертва не вознаграждается, правильный выбор не гарантирует справедливого финала. Эволюция здесь в том, что сила больше не равна свету. Она равна следу, который остается в мире, даже если тебя в нем больше нет.

Алтас идет еще жестче.

В начале она — функциональная богиня Судьбы. Холодная, рациональная, почти механическая. Ее сила — контроль, дистанция, отсутствие эмоций. Это тот самый «мужчина в юбке», только в божественной версии: никаких слабостей, никаких сомнений, никаких привязанностей.

А потом ее ломают.

Не метафорически — буквально. Плен, насилие, унижение, превращение в собственность. И здесь важно: я не делаю из этого «сюжет ради травмы». После этого Алтас не становится сломанной навсегда, но и не возвращается прежней. Самое страшное происходит не в момент насилия, а в момент, когда она принимает печать смирения, потому что понимает: сопротивление больше не спасает.

Ее эволюция не в исцелении, а в переосмыслении власти.

Она не мстит истерично. Она не уничтожает мир. Она вводит карму как закон. Соразмерность. Ответственность. Последствия. Алтас приходит к пониманию, что сила — это не контроль над судьбами, а обязанность нести последствия даже за тех, кого любишь и кто тебя предал. Именно поэтому она закрывает собой Даментия от удара сестер. Не из любви. Из принятия своей истории целиком.

И вот здесь ответ на вопрос, к чему они приходят.

Мои героини приходят не к силе как доминированию и не к травме как идентичности. Они приходят к зрелости, где больше нельзя спрятаться ни за свет, ни за тьму.

От «я должна быть сильной» → к «я знаю, что делаю, и принимаю цену».

Это не утешительный финал. Но это точка, в которой женщина перестает быть функцией и становится субъектом реальности.

И, если честно, именно туда, как мне кажется, мы все сейчас и идем.

Без иллюзий. Зато по-настоящему.

СанаА Бова. Фото из личного архива.

Ваши героини — не святые, и они способны на жестокость, манипуляции, эгоизм. Даете ли Вы им моральное право на эти «темные» поступки, или это всегда цена, которую они платят? Где та самая грань между живой противоречивостью и потерей читательской эмпатии?

Мои героини — не святые. И это принципиально.

Святость — это форма бегства от ответственности. Удобная, сияющая, но мертвая.

Я не «даю» им морального права на тьму, у меня вообще нет инстанции, которая раздает индульгенции. В моей вселенной тьма не требует разрешения. Она возникает там, где заканчиваются безопасные варианты. Жестокость, манипуляция, эгоизм — это не украшения характера и не эстетика. Это инструменты выживания, которые всегда что-то ломают: мир, других, а чаще всего — саму героиню.

Поэтому это почти всегда цена, а не привилегия.

Разница лишь в том, осознает ли персонаж, что платит, или называет это «необходимостью» и идет дальше, не глядя назад. Первое — путь живого существа. Второе — путь монстра, даже если он красиво говорит и плачет в правильных местах.

Грань между живой противоречивостью и потерей эмпатии для меня проходит не по факту поступка, а по внутренней честности. Читатель может простить многое — жестокие решения, холодный расчет, даже предательство, если видит, что персонаж не врет себе. Не оправдывается. Не перекладывает вину на судьбу, мир, богов, травмы детства и ретроградный Меркурий.

Эмпатия исчезает не там, где героиня делает тьму, а там, где она перестает чувствовать ее вес. Когда разрушение становится легким, привычным и «по умолчанию» — персонаж теряет глубину и превращается в функцию. А я пишу о тех, кто продолжает слышать треск реальности под собственными шагами.

Мои героини могут выбрать тьму. Но если они делают это — ночь никогда не проходит бесследно.

И именно это, как ни странно, удерживает читателя рядом.

Приведу пример через Анадж, потому что она — как раз та точка, где этот вопрос перестает быть абстрактным.

Анадж — носитель Новолуния, символизирующего тень и отсутствие света. Она способна на жестокость, манипуляции и эгоизм, осознавая их последствия. В «Наследии Верховной Луны» (18+) ее темные выборы приводят к изоляции и потере доверия, но она остается честной с собой. Анадж не оправдывает себя, признавая, что выбирала худшие варианты. Она сохраняет эмпатию, несмотря на сомнения и сожаления, потому что тьма для нее — инструмент, а не идентичность. Анадж — не идеал для подражания, но ее честность и осознание делают ее героиней, с которой остаются.

Откуда в Вашем мире героини черпают силу? Это магия, знание, социальная хитрость, материнство (в любом его виде), ярость или холодный расчет? Что в Вашей вселенной является самым ценным, «валютой власти», и как они ею овладевают?

Если коротко и без красивых мифов: в моей вселенной сила не дается.

Она выживается.

Магия, знание, ярость, хитрость, материнство — все это лишь формы проводимости. Сами по себе они ничего не значат. Источник силы у моих героинь один: способность выдерживать последствия своих решений и не рассыпаться. Все остальное — надстройки.

Магия приходит к тем, кто согласен быть разрушенным ею и не требовать возврата к прежней версии себя. Знание — к тем, кто готов узнать то, что нельзя «развидеть». Социальная хитрость — к тем, кто принимает, что после нее тебе никогда не верят до конца. Материнство в моей вселенной — не про нежность, а про расширение ответственности: когда ты отвечаешь не только за свою жизнь, но и за чужую судьбу, иногда против ее воли. Ярость — самый честный двигатель, но самый дорогой. Холодный расчет — самый эффективный, но самый одинокий.

А теперь о валюте.

Самая ценная валюта власти в моем мире — право влиять на ход реальности и оставаться собой. Не сломаться под весом сделанного. Не раствориться в роли. Не переписать себя задним числом, чтобы было «проще жить дальше».

Этой валютой невозможно завладеть силой, титулом или кровью по рождению. Ее зарабатывают через интеграцию утрат. Через принятие тьмы как части системы, а не сбоя. Через способность сказать: «Да, это сделала я» — и продолжить существовать, не перекладывая груз на богов, детей или читателя.

Мои героини овладевают властью не в момент пика, а после. После падения. После ошибок. После того, как исчезает иллюзия, что сила делает свободной.

Она не делает. Она делает ответственной. И именно поэтому настоящая сила в моей вселенной так редка. Не потому, что ее трудно получить, а потому, что мало кто готов за нее платить.

СанаА Бова. Фото из личного архива.

Описывая своих персонажей, можете ли вспомнить момент, когда героиня становится по-настоящему пугающей — и в чем это заключается? 

Да. И это всегда очень тихий момент.

Без вспышек, без эффектной жестокости, без «вот она сорвалась».

Героиня становится по-настоящему пугающей тогда, когда перестает нуждаться в одобрении, даже собственном.

Самый страшный миг — не когда она кричит, мстит или проливает кровь. Это зрелищно, но предсказуемо. Настоящий страх возникает, когда она спокойно принимает решение, понимая весь масштаб последствий, и не ищет ни оправдания, ни свидетелей, ни прощения. Даже у себя внутри.

Обычно это выглядит почти красиво. Слишком красиво.

Ровная спина. Четкий взгляд. Отсутствие суеты. Она больше не объясняет, почему «иначе нельзя». Она просто делает. И именно в этот момент становится ясно: ее уже невозможно шантажировать ни любовью, ни болью, ни страхом утраты.

Пугает не жестокость.

Пугает целостность.

Когда в героине больше нет внутреннего конфликта между «хочу» и «нельзя», между «больно» и «надо». Когда тьма перестает быть вспышкой и становится структурой. Не бездной — архитектурой.

Красота здесь тоже неслучайна. Я часто делаю эти моменты визуально притягательными, потому что страх сильнее, когда он не отталкивает. Когда ты смотришь и понимаешь: да, это ужасно… но именно так выглядит существо, которое больше не рассыпается.

И, пожалуй, самый тревожный признак — героиня в этот момент не наслаждается происходящим. Она не пьянеет от власти. Она просто принимает форму, в которой может существовать дальше.

Вот это и страшно.

Потому что такую уже невозможно «спасти».

С ней можно только жить рядом или не жить вовсе.

СанаА Бова. Фото из личного архива.

Если затронуть социальный контекст, то почему именно сейчас, на Ваш взгляд, читатель (и зритель) готов принять Ваших героинь? 

Потому что мы живем в эпоху, где иллюзии больше не работают.

Ни социальные. Ни моральные. Ни гендерные.

Долгое время культуре были нужны либо вдохновляющие символы, либо жертвы, которым можно сочувствовать, ничего при этом не меняя в себе. Сейчас оба образа треснули. Мир слишком сложен, слишком жесток и слишком неоднозначен, чтобы продолжать верить в «правильные» реакции и «здоровые» сценарии.

Мои героини появляются ровно в этот момент, когда читатель устал от спасения и терапии и впервые честно задает себе вопрос:

«А что, если выхода без потерь не существует?»

Современный зритель уже живет в состоянии хронической ответственности: за выборы, за слова, за молчание, за выживание в системах, которые не были им придуманы. Он знает, как это — действовать не потому, что хочется, а потому, что иначе мир рухнет быстрее. И в этом смысле мои героини не пугают, они узнаваемы.

Кроме того, сегодня стало ясно: сила без цены — фальшь. Свет без тени — реклама. А «здоровый пример» чаще всего — форма вытеснения реальности. Читатель готов принять героинь, которые не обещают спасения, но не врут. Которые не говорят: «делай так, и все будет хорошо», а говорят: «смотри, как бывает, и решай, выдержишь ли».

И еще один важный момент, о котором редко говорят вслух.

Мы наконец перестали бояться женщин, которые не хотят быть понятными. Не стремятся понравиться. Не объясняют каждое свое решение, как будто извиняются за существование. Это не про моду. Это про внутреннюю усталость от оправданий.

Мои героини принимаются сейчас потому, что они не предлагают утешения. Они предлагают зеркало.

А сегодня у читателя хватает смелости в него посмотреть и не отвернуться.

СанаА, считаете ли Вы, что темная мифология позволяет «безопасно проживать» тяжелые эмоции? 

Да. Но с важной оговоркой: не утешать, а выдерживать.

Темная мифология не работает как подушка безопасности. Она не сглаживает углы и не обещает, что «все будет хорошо, если правильно почувствовать». Ее ценность в другом: она создает контейнер, внутри которого тяжелые эмоции можно не подавлять и не романтизировать, а признать существующими.

В реальной жизни злость, зависть, ярость, желание разрушить, усталость от морали — все это социально нежелательно. За это стыдят, лечат, обесценивают. В мифе эти состояния легитимны. Им дают форму, язык, образ, а значит, их можно рассмотреть, прожить, а не разыгрывать вслепую в собственной жизни.

Безопасность здесь не в том, что «ничего не случится», а в том, что ставки другие. Читатель может пройти через тьму, не разрушив свою реальность, но вынеся из этого опыта знание о себе. Это как тренировочный полигон для чувств, которые в быту либо запрещены, либо взрываются неконтролируемо.

При этом я категорически не верю в тьму как терапию. Мифология не лечит. Она обнажает. И если внутри уже есть трещины, она их покажет. Но в этом и ее честность. Лучше увидеть свои пределы в вымысле, чем впервые столкнуться с ними, когда цена — чья-то реальная жизнь или собственная психика.

Темная мифология дает не разрядку, а ориентиры. Она учит различать: где эмоция, где выбор, где ответственность. И, что особенно важно, она возвращает человеку право на сложность — без ярлыков «плохо» и «неправильно».

Так что да, через вымысел можно безопасно проживать тяжелое. Но только если быть готовым к тому, что миф ничего не подсластит, он просто не даст соврать самому себе.

СанаА Бова. Фото из личного архива.

Как считаете, почему читателя инстинктивно тянет к историям о тьме и упадке? Что он ищет в этой «тени» — подтверждение своих страхов, их преодоление или просто компанию?

Потому что тьма — это единственное место, где человек не обязан притворяться.

Светлые истории всегда что-то требуют: роста, веры, надежды, правильных выводов. Тьма ничего не просит. Она просто говорит: «Да, так бывает». И для уставшего человека этого достаточно, чтобы остаться.

Инстинктивное притяжение к упадку — не про любовь к страданию. Это про узнавание. В тени читатель видит не идеализированную версию себя, а ту, с которой он действительно живет: сомневающуюся, злую, обессиленную, иногда завистливую, иногда жестокую, часто растерянную. И внезапно оказывается, что это не делает его монстром.

Кто-то приходит за подтверждением страхов, чтобы понять, что они не уникальны и не постыдны. Кто-то ищет способ их прожить, не разрушив собственную жизнь. Но чаще всего ищут именно компанию. Не утешителя, не спасителя, а того, кто сидит рядом и не говорит: «Возьми себя в руки».

Тьма в историях — это форма честного присутствия. Она не обещает выхода, но и не оставляет в одиночестве.

И еще важный момент: упадок дает ощущение контроля. В мире, где все рушится хаотично, художественная тьма структурирована. У нее есть логика, причины, последствия. Читатель смотрит на чужое падение и учится различать свое: где я уже падаю, а где еще стою.

Поэтому тьма притягивает. Не как бездна, а как карта местности.

В ней ищут не мрак.

В ней ищут право быть собой, даже если это «я» сейчас далеко не светлое.

Ваша темная мифология — это всегда чистый вымысел, или в ее основе лежат личные какие-либо страхи и переживания? 

Это вымысел, но не «чистый», скорее переработанный до неузнаваемости.

Я не пишу автобиографию под маской мифа и не перекладываю личные травмы напрямую на персонажей. Мне это не интересно и, честно говоря, слишком узко. Но было бы неправдой сказать, что мои миры рождаются в вакууме. В их основе лежит не конкретное событие, а опыт проживания пределов — тех состояний, где заканчиваются удобные ответы.

Страх утраты контроля.

Страх стать тем, кем ты не планировала быть.

Страх обнаружить в себе жестокость и не иметь возможности ее «развидеть».

Страх, что иногда правильный выбор все равно разрушителен.

Это не дневник. Это алхимия. Личное переживание проходит через масштабирование, философию, мифологическую логику и на выходе становится универсальным. Я сознательно лишаю его бытовых деталей, чтобы читатель не смотрел на меня, а смотрел в себя.

Важно и другое: мои страхи — не центр этих историй.

Центр — это вопрос: что человек делает со своей тьмой, когда больше не может ее отрицать? Прячет? Рационализирует? Использует? Интегрирует?

Поэтому да, в основе есть пережитое, но не как исповедь, а как топливо. Я не хочу, чтобы читатель сочувствовал автору. Я хочу, чтобы он узнал себя в формах, которые в реальной жизни часто запрещены.

Если совсем честно, темная мифология для меня — это не способ «выплеснуть» страхи. Это способ взять над ними форму.

А форма — единственное, что делает тьму не разрушительной, а осмысленной.

СанаА Бова. Фото из личного архива.

Является ли женская сила в Вашем эпосе одной из форм «темной мифологии» — то есть табуированным, пугающим знанием, доступ к которому — и есть трансформация?

Да. И я скажу это прямо: в моей вселенной женская сила табуирована по самой своей природе. Не потому, что она «злая», а потому что она неудобна для систем.

Это действительно форма темной мифологии — не как эстетика, а как знание, к которому нельзя прикоснуться без последствий. Женская сила у меня — не про вдохновение и не про компенсацию слабости. Она про доступ к слоям реальности, где больше не работают простые бинарные конструкции: свет/тьма, жертва/агрессор, любовь/власть.

Именно поэтому она пугает.

Вход в эту силу — всегда трансформация, потому что она требует отказа от социально одобряемых ролей. Нельзя сохранить прежнюю «хорошесть», прежнюю предсказуемость и при этом удержать доступ к глубинной власти. Приходится расплачиваться: отношениями, образом себя, иногда — правом быть понятой.

В этом смысле женская сила — знание из разряда запретных.

Этому не обучаются. Она вспоминается.

И вспоминается чаще всего через утрату, ярость, отказ от иллюзий или через материнство в самом широком смысле — как способность нести жизнь, идею, мир, даже если за это никто не аплодирует.

Важно: эта сила не делает героинь «выше» других. Она делает их опасными для ложных порядков, потому что женщина, прошедшая трансформацию, перестает быть ресурсом — эмоциональным, телесным, символическим. Она становится субъектом, который сам определяет цену своего участия.

И да, доступ к этой силе всегда пугающий, потому что за ним следует не власть как привилегия, а власть как ответственность за реальность, которую ты больше не можешь «не видеть».

Так что, если говорить языком мифа: женская сила в моем эпосе — это не дар и не проклятие. Это инициация, после которой возврата к наивности не существует.

И именно поэтому она до сих пор кажется темной.

Не потому, что в ней зло.

А потому, что в ней — правда.

Если Ваш эпос — это психологический инструмент, то какой главный «вопрос» нашего времени он помогает проработать через призму сильных, но травмированных женских персонажей?

Если свести все к одному нерву, к одному вопросу, который прошивает мою вселенную, он звучит так:

«Как жить и не разрушиться, если ты больше не можешь быть ни жертвой, ни невинной?»

Это и есть главный вопрос нашего времени.

Мы живем в эпоху, где осознанность больше не спасает, а травма больше не оправдывает. Где знание не делает легче, а сила не гарантирует свободы. И особенно остро этот вопрос проживается через женский опыт, потому что именно женщине исторически предлагали два безопасных сценария: страдать молча или быть хорошей.

Мой эпос убирает оба.

Через сильных, травмированных героинь я исследую состояние, в котором человек уже видит систему, понимает, как работает насилие, власть, обман, но при этом вынужден в этой системе действовать. Не уходить в чистый свет. Не растворяться в тьме. А оставаться живым узлом противоречий.

Это истории не про «исцеление».

Они про интеграцию.

Про то, как собрать себя заново, не вырезая темные фрагменты. Как не превратить боль в идентичность, но и не притворяться, что ее не было. Как пользоваться силой, не становясь тем, от кого сама когда-то защищалась.

В этом смысле эпос работает как психологический инструмент не потому, что дает ответы, а потому что разрешает задать правильный вопрос без морализаторства и инструкций:

Что я делаю со своей тьмой, когда у меня больше нет права быть наивной?

И кем я выбираю быть после этого?

Мои героини не показывают, как надо. Они показывают, что будет, если выбор сделан и от него нельзя отвернуться.

И, возможно, самое важное: они возвращают ощущение, что даже после утраты невинности, после ошибок, после темных решений жизнь не обязана заканчиваться.

Она просто становится сложнее.

Но сложность — это не приговор.

Это форма зрелости.

СанаА Бова. Фото из личного архива.

Какое чувство или мысль Вы как автор хотели бы оставить в читателе, когда он закроет последнюю страницу?

Не утешение и не надежду в привычном, сладком смысле.

Я хочу оставить в читателе тихую устойчивость. Ощущение, что он выжил, даже если было больно, даже если что-то внутри сдвинулось и уже не вернется на прежнее место.

Когда закрывают последнюю страницу моего эпоса, мне важно, чтобы осталась мысль, почти шепотом:

«Со мной что-то произошло — и я это выдержал(а)».

Не катарсис, не очищение, а узнавание себя — сложного, противоречивого, неидеального, и внезапное принятие этого факта без стыда. Чтобы читатель понял: тьма не отменяет ценность. Ошибки не аннулируют право продолжать. Потеря невинности не равна утрате человечности.

Если говорить совсем прямо — я хочу, чтобы после финала стало чуть труднее врать себе, но при этом чуть легче жить. Чтобы осталось внутреннее разрешение не быть «хорошим», не быть «исцеленным», не быть «правильным», а быть живым и ответственным за себя.

И, пожалуй, самое главное чувство — неодиночество. Даже если мир суров, даже если путь дальше непростой, читатель должен выйти с ощущением:

«Я не один в этом. Со мной уже шли. И я могу идти дальше».

Этого достаточно.

Все остальное он достроит сам.

---

Сайт: sanaabova.ru

ВКонтакте: sanaa_bova

Реклама:  Голубова Оксана Александровна

ИНН: 616611551703

Erid: CQH36pWzJqEJ6Fbt937UP83L1h1tGasg8rdDNs7dPtmgPA